Стихи про Беллу



<
1
2
3
4
5
6
7
8
9
{10}
>

№ 107126

Выше будь очарованья

Выше будь очарованья,
Выше женской красоты.
Совершенное созданье,
Это точно, Белла, ты!

С Днем рожденья, совершенство,
Будь всегда сверхидеал,
Людям ты несешь блаженство,
То, какое кто искал.


про Беллу.

Автор: Народ
+1-
Дата: 21/02/2017


№ 80

Моя родословная

1

…И я спала все прошлые века
Светло и тихо в глубине природы.
В сырой земле, черней черновика,
Души моей лишь намечались всходы.

Прекрасна мысль — их поливать водой!
Мой стебелек, желающий прибавки,
Вытягивать магнитною звездой -
Поторопитесь, прадеды, прабабки!

Читатель милый, поиграй со мной!
Мы два столетья вспомним в этих играх.
Представь себе: стоит к тебе спиной
Мой дальний предок, непреклонный Игрек.

Лицо его пустынно, как пустырь,
Не улыбнется, слова не проронит.
Всех сыновей он по миру пустил,
И дочери он монастырь пророчит.

Я говорю ему:
— Старик дурной!
Твой лютый гнев чья доброта поправит -
Я б разминуться предпочла с тобой,
Но все ж ты мне в какой-то мере прадед.

В унылой келье дочь губить не смей!
Ведь, если ты не сжалишься над нею,
Как много жизней сгинет вместе с вей,
И я тогда родиться не сумею!

Он удивлен и говорит:
— Чур, чур!
Ты кто -
Рассейся, слабая туманность! —
Я говорю:
— Я — нечто.
Я — чуть-чуть,
Грядущей жизни маленькая малость.

И нет меня. Но как хочу я быть!
Дождусь ли дня, когда мой первый возглас
Опустошит гортань, чтоб пригубить,
О жизнь, твой острый, бьющий
В ноздри воздух -

Возражение Игрека:

— Не дождешься, шиш! И в том
Я клянусь кривым котом,
Приоткрывшим глаз зловещий,
Худобой вороны вещей,
Крылья вскинувшей крестом,
Жабой, в тине разомлевшей,
Смертью, тело одолевшей,
Белизной ее белейшей
На кладбище роковом.

Примечание автора:

Между прочим, я дождусь,
В чем торжественно клянусь
Жизнью вечной, влагой вешней,
Каждой веточкой расцветшей,
Зверем, деревом, жуком
И высоким животом
Той прекрасной, первой встречной,
Женщины добросердечной,
Полной тайны бесконечной,
Н красавицы притом.

— Помолчи. Я — вечный Игрек.
Безрассудна речь твоя,
Пусть я изверг, пусть я ирод,
Я-то — есть, а нет — тебя.
И не будет! Как не будет
С дочерью моей греха.
Как усопших не разбудит
Восклицанье петуха.
Холод мой твой пыл остудит.
Не бывать тебе! Ха-ха.

2

Каков мерзавец! Пусть он держит речь.
Нет полномочий у его злодейства,
Чтоб тесноту природы уберечь
От новизны грядущего младенца.

Пускай договорит он до конца,
Простак недобрый, так и не прознавший,
Что уж слетают с отчего крыльца
Два локотка, два крылышка прозрачных.

Ах, итальянка, девочка, пра-пра -
Прабабушка! Неправедны, да правы
Поправшие все правила добра,
Любви твоей, проступки и забавы.

Поникни удрученной головой!
Поверь лгуну! Не промедляй сомненья!
Не он, а я, я — искуситель твой,
Затем, что алчу я возникновенья.

Спаси меня! Не плачь и не тяни!
Отдай себя на эту злую милость!
Отсутствуя в таинственной тени,
Небытием моим я утомилась.

И там, в моей дожизни неживой,
Смертельного я натерпелась страху,
Пока тебя учил родитель твой:
«Не смей! Не знай! » — и по щекам с размаху.

На волоске вишу! А вдруг тверда
Окажется науки той твердыня -
И все. Привет. Не быть мне ни-ко-гда.
Но, милая, ты знала, что творила,

Когда в окно, в темно, в полночный сад
Ты канула давно, неосторожно.
А он — так глуп, так мил и так усат,
Что, право, невозможно… невозможно…

Благословляю в райском том саду
И дерева, и яблоки, и змия,
И ту беду, бог весть в каком году,
И грешницу по имени Мария.

Да здравствует твой слабый, чистый след
И дальновидный подвиг той ошибки!
Вернется через полтораста лет
К моим губам прилив твоей улыбки.

Но беговым суровым облакам
Не жалуйся! Вот вырастет твой мальчик —
Наплачешься. Он вступит в балаган.
Он обезьяну купит. Он — шарманщик.

Прощай же! Он прощается с тобой,
И я прощусь. Прости нас, итальянка!
Мне нравится шарманщик молодой.
И обезьянка не чужда таланта.

Песенка шарманщика:

В саду личинка
Выжить старается.
Санта Лючия,
Мне это нравится!

Горсточка мусора -
Тяжесть кармана.
Здравствуйте, музыка
И обезьяна!

Милая Генуя
Нянчила мальчика,
Думала — гения,
Вышло — шарманщика!

Если нас улица
Петь обязала,
Пой, моя умница,
Пой, обезьяна!

Сколько народу)
Мы с тобой — невидаль.
Стража, как воду,
Ловит нас неводом.

Добрые люди,
В гуще базарной,
Ах, как вам любы
Мы с обезьяной!

Хочется мускулам
В дали летящие
Ринуться с музыкой,
Спрятанной в ящике.

Ах, есть причина,
Всему причина,
Са-а-нта-а Лю-у-чия,
Санта-а Люч-ия!

3

Уж я не знаю, что его влекло:
Корысть, иль блажь, иль зов любви неблизкой,
Но некогда в российское село —
Ура, ура! — шут прибыл италийский.

А кстати, хороша бы я была,
Когда бы он не прибыл, не прокрался.
И солнцем ты, Италия, светла,
И морем ты, Италия, прекрасна.

Но, будь добра, шарманщику не снись,
Так властен в нем зов твоего соблазна,
Так влажен образ твой между ресниц.
Что он — о, ужас! — в дальний путь собрался.

Не отпускай его, земля моя!
Будь он неладен, странник одержимый!
В конце концов он доведет меня,
Что я рожусь вне родины родимой.

Еще мне только не хватало: ждать
Себя так долго в нетях нелюдимых,
Мужчин и женщин стольких утруждать
Рожденьем предков, мне необходимых,

И не рождаться столько лет подряд, —
Рожусь ли- — все игра орла и решки, —
И вот непоправимо, невпопад,
В чужой земле, под звуки чуждой речи,

Вдруг появиться для житья-бытья.
Спасибо. Нет. Мне не подходит это.
Во-первых, я — тогда уже не я.
Что очень усложняет суть предмета.

Но, если б даже, чтобы стать не мной,
А кем-то, был мне гнусный пропуск выдан, —
Все ж не хочу свершить в земле иной
Мой первый вдох и мой последний выдох.

Там и останусь, где душе моей
Сулили жизнь, безжизньем истомили
И бросили на произвол теней
В домарксовом, нематерьяльном мире.

Но я шучу. Предупредить решусь:
Отвергнув бремя немощи досадной,
Во что бы то ни стало я рожусь
В своей земле, в апреле, в день десятый.
…Итак, сто двадцать восемь лет назад
В России остается мой шарманщик.

4

Одновременно нужен азиат,
Что нищенствует где-то и шаманит.

Он пригодится только через век.
Пока ж — пускай он по задворкам ходит,
Старье берет или вершит набег,
Пускай вообще он делает, что хочет.

Он в узкоглазом племени своем
Так узкоглаз, что все давались диву,
Когда он шел, черно кося зрачком,
Большой ноздрей принюхиваясь к дыму.

Он нищ и гол, а все ж ему хвала!
Он сыт ничем, живет нигде, но рядом -
Его меньшой сынок Ахмадулла,
Как солнышком, сияет желтым задом.

Сияй, играй, мой друг Ахмадулла,
Расти скорей, гляди продолговато.
А дальше так пойдут твои дела:
Твой сын Валей будет отцом Ахата.

Ахатовной мне быть наверняка,
Явиться в мир, как с привязи сорваться,
И усеченной полумглой зрачка
Все ж выразить открытый взор славянства.

Вольное изложение татарской песни:

Мне скакать, мне в степи озираться,
Разорять караваны во мгле.
Незапамятный дух азиатства
Тяжело колобродит во мне.

Мы в костре угольки шуровали.
Как врага, я ловил ее в плен.
Как тесно облегли шаровары
Золотые мечети колен!

Быстроту этих глаз, чуть косивших,
Я, как птиц, целовал на лету.
Семью семь ее черных косичек
Обратил я в одну темноту.

В поле — пахарь, а в воинстве — воин
Будет тот, в ком воскреснет мой прах.
Средь живых-прав навеки, кто волен,
Средь умерших — бессмертен, кто прав.

Эге-гей! Эта жизнь неизбывна!
Как свежо мне в ее ширине!
И ликует, и свищет зазывно,
И трясет бородой шурале.

5

Меж тем шарманщик странно поражен
Лицом рябым, косицею железной:
Чуть голубой, как сабля из ножон,
Дворяночкой худой и бесполезной.

Бедняжечка, она несла к венцу
Лба узенького детскую прыщавость,
Которая была ей так к лицу
И за которую ей все прощалось.

А далее все шло само собой:
Сближались лица, упадали руки,
И в сумерках губернии глухой
Старели дети, подрастали внуки.

Церквушкой бедной перекрещена,
Упрощена полями да степями,
Уже по-русски, ударяя в «а»,
Звучит себе фамилия Стопани.

О, старина, начало той семьи —
Две барышни, чья маленькая повесть
Печальная осталась там, вдали,
Где ныне пусто, лишь трава по пояс.

То ль итальянца темная печаль,
То ль этой жизни мертвенная скудость
Придали вечный холодок плечам,
Что шалью не утешить, не окутать.

Как матери влюбленная корысть
Над вашей красотою колдовала!
Шарманкой деда вас не укорить,
Придавлена приданым кладовая.

Но ваших уст не украшает смех,
И не придать вам радости приданым.
Пребудут в мире ваши жизнь и смерть
Недобрым и таинственным преданьем.

Недуг неимоверный, для чего
Ты озарил своею вспышкой белой
Не гения просторное чело,
А двух детей рассудок неумелый -

В какую малость целишь свой прыжок,
Словно в Помпею слабую — Везувий -
Не слишком ли огромен твой ожог
Для лобика Офелии безумной -

Ученые жить скупо да с умом,
Красавицы с огромными глазами
Сошли с ума, и милосердный дом
Их обряжал и орошал слезами.

Справка об их болезни:

«Справка выдана в том…»
О, как гром в этот дом
Бьет огнем и метель колесом колесит.
Ранит голову грохот огромный. И в тон
Там, внизу, голосят голоски клавесин.
О сестра, дай мне льда. Уж пробил и пропел
Час полуночи. Льдом заострилась вода.
Остудить моей памяти черный пробел —
Дай же, дай же мне белого льда.
Словно мост мой последний, пылает мой мозг,
Острый остров сиротства замкнув навсегда.
О Наташа, сестра, мне бы лед так помог!
Дай же, дай же мне белого льда.
Малый разум мой вырос в огромный мотор,
Вкруг себя он вращает людей, города.
Не распутать мне той карусели моток.
Дай же, дай же мне белого льда.
В пекле казни горю Иоанною д’Арк,
Свист зевак, лай собак, а я так молода.
Океан Ледовитый, пошли мне свой дар!
Дай же, дай же мне белого льда!
Справка выдана в том, что чрезмерен был стон
В малом горле.
Но ныне беда — позабыта.
Земля утешает их сон
Милосердием белого льда.

7

Конец столетья. Резкий крен основ.
Волненье. Что там- Выстрел. Мешанина.
Пронзительный русалочий озноб
Вдруг потрясает тело мещанина.

Предчувствие серьезной новизны
Томит я возбуждает человека.
В тревоге пред-войны и пред-весны,
В тумане вечереющего века

Мерцает лбом симбирский гимназист,
И, ширясь там, меж Волгою и Леной,
Тот свежий свет так остросеребрист
И так существенен в судьбе вселенной.

Тем временем Стопани Александр
Ведет себя опально и престранно.
Друзей своих он увлекает в сад,
И речь его опасна и пространна.

Он говорит:
— Прекрасен человек,
Принявший дар дыхания и зренья.
В его коленях спит грядущий бег
И в разуме живет инстинкт творенья.

Все для него: ему назначен мед
Земных растений, труд ему угоден.
Но все ж он бездыханен, слеп и мертв
До той поры, пока он не свободен.

Пока его хранимый богом враг
Ломает прямизну его коленей
И примеряет шутовской колпак
К его морщинам, выдающим гений,

Пока к его дыханию приник
Смертельно-душной духотою горя
Железного мундира воротник,
Сомкнувшийся вкруг пушкинского горла.

Но все же он познает торжество
Пред вечным правосудием природы.
Уж дерзок он. Стесняет грудь его
Желание движенья и свободы.

Пусть завершится зрелостью дерев
Младенчество зеленого побега.
Пусть нашу волю обостряет гнев,
А нашу смерть вознаградит победа.

Быть может, этот монолог в саду
Неточно я передаю стихами,
Но точно то, что в этом же году
Был арестован Александр Стопани.

Комментарии жандарма:

Всем, кто бунты разжигал, —
Всем студентам
(о стыде-то
Не подумают),
Жидам,
И певцу, что пел свободу,
И глупцу, что быть собою
Обязательно желал, —
Всем отвечу я, жандарм,
Всем я должное воздам.

Всех, кто смелостью повадок
Посягает на порядок
Высочайших правд, парадов, —
Вольнодумцев неприятных,
А поэтов и подавно, —
Я их всех тюрьмой порадую
И засов задвину сам.
В чем клянусь верностью государю императору
И здоровьем милых дам.

О распущенность природы!
Дети в ней — и те пророки,
Красок яркие мазки
Возбуждают все мозги.
Ликовала, оживала,
Напустила в белый свет
Леопарда и жирафа,
Леонардо и Джордано,
Все кричит, имеет цвет.
Слава богу, власть жандарма
Все, что есть, сведет на нет.

(Примечание автора:

Между прочим, тот жандарм
Ждал награды, хлеб жевал,
Жил неважно, кончил плохо,
Не заметила эпоха,
Как подох он.
Никто на похороны ни копеечки не дал. )
Знают люди, знают дети:
Я — бессмертен. Я — жандарм.
А тебе на этом свете
Появиться я не дам.

Каков мерзавец! Пусть болтает вздор,
Повелевают вечность и мгновенность -
Земле лететь, вершить глубокий вздох
И соблюдать свою закономерность.

Как надобно, ведет себя земля
Уже в пределах нового столетья,
И в май маевок бабушка моя
Несет двух глаз огромные соцветья.

Что голосок той девочки твердят,
И плечики на что идут войною -
Над нею вновь смыкается вердикт:
«Виновна ли-» — «Да, тягостно виновна! »

По следу брата, веруя ему,
Она вкусила пыль дорог протяжных,
Переступала из тюрьмы в тюрьму,
Привыкла к монотонности присяжных.

И скоро уж на мужниных щеках
В два солнышка закатится чахотка.
Но есть все основания считать:
Она грустит, а все же ждет чего-то.

В какую даль теперь ее везут
Небыстрые подковы Росинанта -
Но по тому, как снег берет на зуб,
Как любит, чтоб сверкал и расстилался,
Я узнаю твой облик, россиянка.
В глазах черно от белого сиянья!
Как холодно! Как лошади несут!

Выходит. Вдруг — мороз ей нов и чужд.
Сугробов белолобые телята
К ладоням льнут. Младенческая чушь
Смешит уста. И нежно и чуть-чуть
В ней в полщеки проглянет итальянка,
И в чистой мгле ее лица таятся
Движения неведомых причуд.

Все ждет. И ей-то страшно, то смешно.
И похудела. Смотрит остроносо
Куда-то ввысь. Лицо усложнено
Всезнающей улыбкой астронома!

В ней сильный пульс играет вкось и вкривь.
Ей все нужней, все тяжелей работа.
Мне кажется, что скоро грянет крик
Доселе неизвестного ребенка.

9

Грянь и ты, месяц первый, Октябрь,
На твоем повороте мгновенном
Электричеством бьет по локтям
Острый угол меж веком и веком.

Узнаю изначальный твой гул,
Оглашающий древние оводы,
По огромной округлости губ,
Называющих имя Свободы.

О, три слога! Рев сильных широт
Отворенной гортани!
Как в красных
И предельных объемах шаров —
Тесно воздуху в трех этих гласных.

Грянь же, грянь, новорожденный крик
Той Свободы! Навеки и разом —
Распахни треугольный тупик,
Образованный каменным рабством.

Подари отпущение мук
Тем, что бились о стены и гибли, —
Там, в Михайловском, замкнутом в круг,
Там, в просторно-угрюмом Египте.

Дай, Свобода, высокий твой верх
Видеть, знать в небосводе затихшем,
Как бредущий в степи человек
Близость звезд ощущает затылком.

Приближай свою ласку к земле,
Совершающей дивную дивность,
Навсегда предрешившей во мне
Свою боль, и любовь, и родимость.

10

Ну что ж. Уже все ближе, все верней
Расчет, что попаду я в эту повесть,
Конечно, если появиться в ней
Мне Игрека не помешает пропек.

Все непременным чередом идет,
Двадцатый век наводит свой порядок,
Подрагивает, словно самолет,
Предслыша небо серебром лопаток.

А та, что перламутровым белком
Глядит чуть вкось, чуть невпопад и странно,
Ступившая, как дети на балкон,
На край любви, на острие пространства,

Та, над которой в горлышко, как в горн,
Дудит апрель, насытивший скворешник, —
Нацеленный в меня, прости ей, гром! —
Она мне мать, и перемен скорейших
Ей предстоит удача и печаль.

А ты, о Жизнь, мой мальчик-непоседа,
Спеши вперед и понукай педаль
Открывшего крыла велосипеда.

Пусть роль свою сыграет азиат —
Он белокур, как белая ворона,
Как гончую, его влечет азарт
По следу, вдаль, и точно в те ворота,

Где ждут его, где воспринять должны
Двух острых скул опасность и подарок.
Округлое дитя из тишины
Появится, как слово из помарок.

11

Я — скоро. Но покуда нет меня.
Я — где-то там, в преддверии природы.
Вот-вот окликнут, разрешат — и я
С готовностью возникну на пороге.

Я жду рожденья, я спешу теперь,
Как посетитель в тягостной приемной,
Пробить бюрократическую дверь
Всем телом — и предстать в ее проеме.

Ужо рожусь! Еще не рождена.
Еще не пала вещая щеколда.
Никто не знает, что я — вот она,
Темно, смешно. Апчхи! В носу щекотно.

Вот так играют дети, прячась в шкаф,
Испытывая радость отдаленья.
Сейчас расхохочусь! Нет сил! И ка-ак
Вдруг вывалюсь вам всем на удивленье!

Таюсь, тянусь, претерпеваю рост,
Вломлюсь птенцом горячим, косоротым —
Ловить губами воздух, словно гроздь,
Наполненную спелым кислородом.

Сравнится ль бледный холодок актрис,
Трепещущих, что славы не добьются,
С моим волненьем среди тех кулис,
В потемках, за минуту до дебюта!

Еще не знает речи голос мой,
Еще не сбылся в легких вздох голодный.
Мир наблюдает смутной белизной,
Сурово излучаемой галеркой.

(Как я смогу, как я сыграю роль
Усильем безрассудства молодого -
О, перейти, превозмогая боль,
От немоты к началу монолога!

Как стеклодув, чьи сильные уста
Взрастили дивный плод стекла простого,
Играть и знать, что жизнь твоя проста
И выдох твой имеет форму слова.

Иль как печник, что, краснотою труб
Замаранный, сидит верхом на доме,
Захохотать и ощутить свой труд
Блаженною усталостью ладони.

Так пусть же грянет тот театр, тот бой
Меж «да» и «нет», небытием и бытом,
Где человек обязан быть собой
И каждым нерожденным и убитым.

Своим добром он возместит земле
Всех сыновей ее, в ней погребенных.
Вершит всевечный свой восход во мгле
Огромный, голый, золотой Ребенок. )

Уж выход мой! Мурашками, спиной
Предчувствую прыжок свой на арену.
Уже объявлен год тридцать седьмой.
Сейчас, сейчас — дадут звонок к апрелю.

Реплика доброжелателя:

О нечто, крошка, пустота,
Еще не девочка, не мальчик,
Ничто, чужого пустяка
Пустой и маленький туманчик!
Зачем, неведомый радист,
Ты шлешь сигналы пробужденья -
Повремени и не родись,
Не попади в беду рожденья.
Нераспрямленный организм,
Закрученный кривой пружинкой,
О, образумься и очнись!
Я — умник, много лет проживший, —
Я говорю: потом, потом
Тебе родиться будет лучше.
А не родишься — что же, в том
Все ж есть свое благополучье.
Помедли двадцать лет хотя б,
Утешься беззаботной ленью,
Блаженной слепотой котят,
Столь равнодушных к утопленью.
Что так не терпится тебе,
И, как птенец в тюрьме скорлупок,
Ты спешку точек и тире
Все выбиваешь клювом глупым -
Чем плохо там — во тьме пустой,
Где нет тебе ни слез, ни горя -
Куда ты так спешишь- Постой!
Родится что-нибудь другое.

Примечание автора:

Ах, умник! И другое пусть
Родится тоже непременно, —
Всей музыкой озвучен пульс,
Прям позвоночник, как антенна.
Но для чего же мне во вред
Ему пройти и стать собою -
Что ж, он займет весь белый свет
Своею малой худобою -
Мне отведенный кислород,
Которого я жду веками,
Неужто он до дна допьет
Один, огромными глотками -
Моих друзей он станет звать
Своими- Все наглей, все дальше
Они там будут жить, гулять
И про меня не вспомнят даже -
А мой родимый, верный труд,
В глаза глядящий так тревожно,
Чужою властью новых рук
Ужели приручить возможно -
Ну, нет! В какой во тьме пустой -
Сам там сиди. Довольно. Дудки.
Наскучив мной, меня в простор
Выбрасывают виадуки!
И в солнце, среди синевы
Расцветшее, нацелясь мною,
Меня спускают с тетивы
Стрелою с тонкою спиною.
Веселый центробежный вихрь
Меня из круга вырвать хочет.
О Жизнь, в твою орбиту вник
Меня таинственный комочек!
Твой золотой круговорот
Так призывает к полнокровью,
Словно сладчайший огород,
Красно дразнящий рот морковью.
О Жизнь любимая, пускай
Потом накажешь всем и смертью,
Но только выуди, поймай,
Достань меня своею сетью!
Дай выгадать мне белый свет —
Одну-единственную пользу!
— Припомнишь, дура, мой совет
Когда-нибудь, да будет поздно.
Зачем ты ломишься во вход,
Откуда нет освобожденья -
Ведь более удачный год
Ты сможешь выбрать для рожденья.
Как безопасно, как легко,
Вне гнева века или ветра —
Не стать. И не принять лицо,
Талант и имя человека.

12

Каков мерзавец! Но, средь всех затей,
Любой наш год — утешен, обнадежен
Неистовым рождением детей,
Мельканьем ножек, пестротой одежек.
И в их великий и всемирный рев,
Захлебом насыщая древний голод,
Гортань прорезав чистым острием,
Вонзился мой, сжегший губы голос!
Пусть вечно он благодарит тебя,
Земля меня исторгшая, родная,
В печаль и в радость, и в трубу трубя,
Н в маленькую дудочку играя.
Мне нравится, что Жизнь всегда права,
Что празднует в ней вечная повадка —
Топырить корни, ставить дерева
И меж ветвей готовить плод подарка.
Пребуду в ней до края, до конца,
А пред концом — воздам благодаренье
Всем девочкам, слетающим с крыльца,
Всем людям, совершающим творенье.

13

Что еще вам сказать -
Я не знаю, я одобрена вами
Иль справедливо и бегло охаяна.
Но проносятся пусть надо мной
Ваши лица и ваши слова.
Написала все это Ахмадулина Белла Ахатовна.



Автор: Ахмадулина Белла
+0-
Дата: 04/08/2015

№ 648

Кофейный чертик

Опять четвертый час. Да что это, ей-богу!
Ну, что, четвертый час, о чём поговорим -
Во времени чужом люблю свою эпоху:
Тебя, мой час, тебя, веселый кофеин.

Сообщник-гуща, вновь твой черный чертик ожил.
Ему пора играть, но мне-то — спать пора.
Но угодим — ему. Ум на него помножим —
И то, что обретем, отпустим до утра.

Гадаешь ты другим, со мной — озорничаешь.
Попав вовнутрь судьбы, зачем извне гадать -
А если я спрошу, ты ясно означаешь
Разлуку, но любовь, и ночи благодать.

Но то, что обрели, — вот парочка, однако.
Их общий бодрый пульс резвится при луне.
Стих вдумался в окно, в глушь снега и оврага,
И, видимо, забыл про чертика в уме.

Он далеко летал, вернулся, но не вырос.
Пусть думает свое, ему всегда видней.
Ведь догадался он, как выкроить и выкрасть
Тарусу, ночь, меня из бесполезных дней.

Эй, чертик! Ты шалишь во мне, а не в таверне.
Дай помолчать стиху вблизи его луны.
Покуда он вершит свое само-творенье,
Люблю на труд его смотреть со стороны.

Меня он никогда не утруждал нимало.
Он сочинит свое — я напишу пером.
Забыла — дальше как- Как дальше, тетя Маня -
Ах, да, там дровосек приходит с топором.

Пока же стих глядит, что делает природа.
Коль тайну сохранит и не предаст словам —
Пускай! Я обойдусь добычею восхода.
Вы спали — я его сопроводила к вам.

Всегда казалось мне, что в достиженье рани
Есть лепта и моя, есть тайный подвиг мой.
Я не ложилась спать, а на моей тетради
Усталый чертик спит, поникнув головой.

Пойду, спущусь к Оке для первого поклона.
Любовь души моей, вдруг твой ослушник — здесь
И смеет говорить: нет воли, нет покоя,
А счастье — точно есть. Это оно и есть.

12 марта 1981, Таруса



Автор: Ахмадулина Белла
+0-
Дата: 04/08/2015

№ 1687

Письмо к Косте Бузину, в соседний дом

Ты его видел, он худ, улыбчив и чернобров. Кто из нас первый слетит с
Резьбы, наломает дров- Кто из нас первый проснется мертвым, придет к
Другому – повесткой, бледен и нарочит- Кто на сонное «я люблю тебя»
Осечется и замолчит -

Ты его видел, – он худ, графичен, молочно-бел; я летаю над ним, как
Вздорная Тинкер Белл. Он обнимает меня, заводит за ухо прядь – я одно
Только «я боюсь тебя потерять».
Бог пока улыбается нам, бессовестным и неистовым; кто первый придет к
Другому судебным приставом- Слепым воронком, пожилым Хароном, усталым
Ночным конвоем- Ну что, ребята, кого в этот раз хороним, по чью нынче
Душу воем -

Костя, мальчики не должны длиться дольше месяца – а то еще жить с ними,
Ждать, пока перебесятся, растить внутри их неточных клонов, рожать их в
Муках; печься об этих, потом о новых, потом о внуках. Да, это, пожалуй,
Правильно и естественно, разве только все ошибаются павильоном – какие
Внуки могут быть у героев плохого вестерна- Дайте просто служанку –
Сменить белье нам.

Костя, что с ними делать, когда они начинают виться в тебе, ветвиться;
Проводочком от микрофона – а ты певица; горной тропкой – а ты все ищешь,
Как выйти к людям; метастазами – нет, не будем. Давай не будем.
Костя, давай поднимем по паре, тройке, пятерке тысяч – и махнем в
Варанаси, как учит мудрый Борис Борисыч. Будем смотреть на индийских
Кошек, детишек, слизней – там самый воздух дезинфицирует от всех жизней,
В том числе и текущей – тут были топи, там будет сад. Пара практикующих
Бодхисаттв.

Восстанием невооруженным – уйдем, петляя меж мин и ям; а эти все
Возвратятся к женам, блядям, наркотикам, сыновьям, и будут дымом
Давиться кислым, хрипеть, на секретарей крича – а мы-то нет, мы уйдем за
Смыслом дорогой желтого кирпича.

Ведь смысл не в том, чтоб найти плечо, хоть чье-то, как мы у Бога
Клянчим; съедать за каждым бизнес-ланчем солянку или суп-харчо, ковать
Покуда горячо и отвечать «не ваше дело» на вражеское «ну ты чо». Он в
Том, чтоб ночью, задрав башку – Вселенную проницать, вверх на сотню
Галактик, дальше веков на дцать. Он в том, чтобы все звучало и шло
Тобой, и Бог дышал тебе в ухо, явственно, как прибой. В том, что каждый
Из нас запальчив, и автономен, и только сам – но священный огонь ходит
Между этих вот самых пальцев, едва проводишь ему по шее и волосам.



Автор: Полозкова Вера
+0-
Дата: 04/08/2015


№ 3046

Я понимаю вас!

Достойный дю Белле писал из Рима другу,
Что мало пишется, что вдохновенья нет.
Но звонко между тем сонет сонету вслед
Из-под пера его летел, как вихрь по лугу…

Что это значило б- Неужто лгал поэт -
И ловко пряча взлёт, изображал натугу -
Нет. Просто… он не мог вменить себе в заслугу
Без чувства РАДОСТИ набросанный терцет…

Сама поэзия «не в счёт», когда унынье
Ей точит карандаш. Когда забота клинья
Вбивает между строф. Растёт стихов запас…

Но если качество творишь без увлеченья,
То и количеству не придаёшь значенья.
Высокочтимый мэтр, я понимаю Вас!

После 20 июня 1993



Автор: Матвеева Новелла Николаевна
+0-
Дата: 04/08/2015

№ 4171

Стой, или Способ толкований

Вам письмо, при всем желанье,
Сочинить не в силах я:
В слишком вольном толкованье
Понимает все судья,
И при имени Марии
Закричит Ватимениль:
«Ах, Мария- Мать Мессии -
Нового- Какая гиль!
Эй, постой,
Сударь мой,
Пахнет дело здесь тюрьмой! »

Коль скажу чистосердечно,
Что талант ваш свеж и нов,
Что картины ваши вечно
Привлекают знатоков,
Что вы плачете, жалея
И о краже и о лжи, —
«А, так вы насчет музея- —
Зашипит тут Маршанжи. —
Эй, постой,
Сударь мой,
Пахнет дело здесь тюрьмой! »

Коль скажу я, что стремленье
Есть и к музыке у дев,
Что приводит вас в волненье
Героический напев,
Даже тут найдет отраву
И нахмурится Гюа:
«Петь про Францию- Про славу -
Подозрительно весьма!
Эй, постой,
Сударь мой,
Пахнет дело здесь тюрьмой! »

Коль скажу, что вы сумели
Много добрых дел свершить
И к одной стремились цели —
Слезы бедных осушить, —
«Кто же бедных обижает- —
Обозлится Жакино. —
Он властей не уважает,
С бунтарями заодно!
Эй, постой,
Сударь мой,
Пахнет дело здесь тюрьмой! »

Что мне делать- Я в кручине.
Я боюсь и намекнуть,
Что пятнадцатое ныне, —
Не решаюсь и шепнуть.
«Как, пятнадцатое- — в раже
Завопит Беллар-шпион. —
В этот день — забыть нельзя же!
Родился Наполеон!
Эй, постой,
Сударь мой,
Пахнет дело здесь тюрьмой! »

Я молчу, стал осторожен…
Ограничу свой привет
Лишь цветами… Но, мой боже!
Он трехцветный, мой букет!
Коль пронюхают об этом —
Мы погибли, вы и я…
Что теперь не под запретом -
Даже милость короля.
Эй, постой,
Сударь мой,
Пахнет дело здесь тюрьмой!



Автор: Пьер Жан Беранже
+0-
Дата: 04/08/2015


№ 4869

Серафит: гранатовое дерево у гробницы Серафиты

И встретились:
Бессмертья твоего
Прекрасная и мертвая громада
И маленькое дерево граната,
Возникшее во мгле из ничего.

Ум дерева не ведает иной
Премудрости:
Лишь детское хотенье
И впредь расти, осуществлять цветенье
И алчно брать у щедрости земной.

Не брезгуя глубокой тьмой земли,
В блаженном бессознании умнейшем,
Деревья обращаются к умершим
И рыщут пользы в прахе и пыли.

Но что имел в виду живой росток,
Перерастая должные границы,
Когда проник он в замкнутость гробницы
И в ней сплоченность мрамора расторг -

Влекло его твое небытие
Пройти сквозь твердь плиты непроходимой,
Чтобы припасть к твоей руке родимой,
Удостоверясь в тонкости ее.

С великим милосердием дерев
Разнял он узкий холодок браслета
И горевал, что ты была бессмертна
Лишь вечно, лишь потом, лишь умерев.

Гранат внушал запястью твоему
Все то, что знал об алых пульсах крови
В больших плодах, не умещенных в кроне
И по ночам слетающих во тьму.

Он звал тебя узнать про шум ветвей
С наивностью, присущею растеньям, —
Истерзанный тяжелым тяготеньем,
Кровоточеньем спелости своей.

Какая же корысть владела им,
Вела его в таинственные своды
Явить великодушие природы —
В последний раз! — твоим рукам немым -

Не Грузии ли древней тишина
Велит очнуться песенке туманной:
«Зачем так блещут слезы, мой желанный -
Зачем мне эта легкость тяжела-»

Не Грузии ли древней колдовство
Велит гранату караулить плиты
И слабое дыханье Серафиты
Не упускать из сердца своего -



Автор: Ахмадулина Белла
+0-
Дата: 04/08/2015

№ 11271

Вальс на палубе

Спят на борту грузовики,
Спят
Краны.
На палубе танцуют вальс
Бахилы,
Кеды.
Все на Камчатку едут здесь —
В край
Крайний.
Никто не спросит: «Вы куда-» —
Лишь:
«Кем вы-»
Вот пожилой мерзлотовед.
Вот
Парни —
Торговый флот — танцуют лихо:
Есть
Опыт!
На их рубашках Сингапур,
Пляж,
Пальмы,
А въелись в кожу рук металл,
Соль,
Копоть.
От музыки и от воды
Плеск,
Звоны.
Танцуют музыка и ночь
Друг
С другом.
И тихо кружится корабль,
Мы,
Звезды,
И кружится весь океан
Круг
За кругом.
Туманен вальс, туманна ночь,
Путь
Дымчат.
С зубным врачом танцует
Кок
Вася.
И Надя с Мартой из буфета
Чуть
Дышат —
И очень хочется, как всем,
Им
Вальса.
Я тоже, тоже человек,
И мне
Надо,
Что надо всем. Быть одному
Мне
Мало.
Но не сердитесь на меня
Вы,
Надя,
И не сердитесь на меня
Вы,
Марта.
Да, я стою, но я танцую!
Я
В роли
Довольно странной, правда, я
В ней
Часто.
И на плече моем руки
Нет
Вроде,
И на плече моем рука
Есть
Чья-то.
Ты далеко, но разве это
Так
Важно -
Девчата смотрят — улыбнусь
Им
Бегло.
Стою — и все-таки иду
Под плеск
Вальса.
С тобой иду! И каждый вальс
Твой,
Белла!
С тобой я мало танцевал,
И лишь
Выпив,
И получалось-то у нас —
Так
Слабо.
Но лишь тебя на этот вальс
Я
Выбрал.
Как горько танцевать с тобой!
Как
Сладко!
Курилы за бортом плывут, …
В их складках
Снег
Вечный.
А там, в Москве, — зеленый парк,
Пруд,
Лодка.
С тобой катается мой друг,
Друг
Верный.
Он грустно и красиво врет,
Врет
Ловко.
Он заикается умело.
Он
Молит.
Он так богато врет тебе
И так
Бедно!
И ты не знаешь, что вдали,
Там,
В море,
С тобой танцую я сейчас
Вальс,
Белла.

1957



Автор: Евтушенко Евгений Александрович
+0-
Дата: 04/08/2015

<
1
2
3
4
5
6
7
8
9
{10}
>